Аннотация. В статье рассматриваются хтонические зооморфные образы в творчестве И.С. Тургенева. Анализируются образы собаки, змеи, барана, лошади, лисы и других животных, восходящие к архаическим мифологическим представлениям. Раскрываются функции этих образов как носителей иррационального, демонического начала. Особое внимание уделяется мифопоэтическому подтексту, библейским и фольклорным аллюзиям, а также роли зооморфной символики в создании философской проблематики произведений Тургенева.
Ключевые слова: миф, зооморфный образ, хтонический образ, змея, барашек, лиса, лошадь, собака, И.С. Тургенев.
Хтонические зооморфные образы, связанные с подземным миром, смертью, хаосом и иррациональными силами природы, занимают значительное место в художественной системе И.С. Тургенева. Эти образы восходят к древнейшим пластам мифологического сознания, где животные выступали как воплощения стихий, духов, божеств или демонических существ, населяющих нижний мир, противостоящий гармоничному космосу. В творчестве Тургенева хтоническая образность становится одним и способов выражения загадочных, непознаваемых сторон бытия, подсознательных страхов человека, темы рока, искушения и встречи со смертью.
Обращаясь к хтоническим образам, Тургенев актуализирует архетипические представления о животных как стражах границ или носителях разрушительного начала. Появление подобных образов в тексте часто маркирует вторжение иррационального в упорядоченную реальность, обнажает конфликт между рациональным сознанием человека и тёмной, непостижимой стихией природы и судьбы.
Анализ хтонических образов у Тургенева позволяет глубже проникнуть в философскую и эстетическую проблематику его творчества, связанную с интересом к мистическому, к «пограничным» состояниям человеческой психики, к вопросу о пределах познания. Изучение этих образов в контексте мифопоэтической традиции, фольклорных источников и библейской символики открывает новые пути интерпретации тургеневских текстов, высвечивая их связь с вечными вопросами о жизни, смерти, добре и зле. В данном параграфе будут рассмотрены ключевые хтонические зооморфные образы в произведениях писателя, такие как собака, змея, баран, лошадь и лиса, с целью раскрыть их специфику, функции и значение в создании общей художественной картины мира Тургенева.
В культуре древних народов собака часто символизировала священное животное. В Древнем Египте и Древней Греции она служила стражем загробного мира (Анубис – бог, сопровождающий умерших в царство Осириса, изображался с головой собаки; Цербер охранял владения Аида). В средневековье собаки считались, как и сейчас, символом верности. Их показывали в разных изобразительных сюжетах, часто вместе с супругами, где собака лежала рядом с женщиной.
Интересно, что в христианстве значение образа собаки изменялось. В книге «Откровение» (Апокалипсис) есть упоминание, что «нечестивцы будут выброшены за пределы города, где будут обитать «псы» и другие нечистоты» (Откр. 22:15). Собака стала символом грешников и язычников. Однако церковного грима, например, изображали в виде черной собаки, охраняющей христианские церкви. В современном мире часто говорят, что собака – это друг человека, с ней ассоциируются такие понятия, как верность и преданность.
Образ собаки очень часто встречается в произведениях Тургенева: в рассказах цикла «Записки охотника», в т.н. «таинственных повестях», даже есть стихотворение в прозе «Собака».
В рассказе «Собака» из цикла мистических (таинственных) повестей главный герой, Порфирий Капитоныч, сталкивается с необычным явлением: однажды ночью он услышал странные звуки под кроватью, которые издавать могла только собака, но ее у владельца поместья не было. И такие звуки повторялись довольно длительное время, однажды их услышал сосед главного героя, оставшись на ночь. Порфирий Капитоныч пытался сменить место жительства, но от странных звуков его это не спасло, ему помог старец, который посоветовал купить щенка для охраны. С покупкой собаки звуки прекратились. Интересно, что в этом сюжете можно увидеть изменчивое отношение к этому животному, которое наблюдалось в некоторых культурах. Мы видим, как реальное животное выступает в качестве защитника для главного героя, благодаря Трезору странные мистические звуки прекратились. Возможно, Порфирий Капитоныч столкнулся с нечистой силой, что-то пыталось пробраться из иного мира в наш, но реальная собака закрыла этот «проход».
Трезор служил верой и правдой главному герою, он дважды спас его от бешеного рыжего пса, во второй раз ценой своей жизни. Нападавшее животное было похоже на исчадие ада. Порфирий Капитоныч даже не сразу признал в чудовище собаку: «прямо на меня несется огромный рыжий зверь, которого я с первого взгляда и за собаку-то не признал: раскрытая пасть, кровавые глаза, шерсть дыбом» [10, т. 7 (соч.), с. 243]. Рыжий цвет в культуре часто ассоциировался с нечистой силой (во времена ведьм и инквизиции, у египтян соотнесение с богом Сетом, в русском фольклоре ассоциация с хитростью и коварством). Трезор же в противовес этому выступает как верное животное, спасая своего хозяина. Как и предсказывал старец, собака помогла Порфирию Капитонычу.
Рассматривая рассказ в контексте статьи Е.Ю. Полтавец «Рассказ И.С. Тургенева «Собака» и охотничий миф» [7, с. 90], мы можем говорить о репрезентации писателем упомянутого мифа в тексте. Тем не менее сюжет мифа показан в рассказе не в качестве аллюзии, Тургенев его переосмысляет. Автор статьи говорит о мифологической модели (охотничьем мифе), которая выстраивается с помощью оппозиции видимого и невидимого, а также особых текстовых сигналов (отсылки к охоте, эротическому приключению во дворе Нимфодоры, когда к ней приезжает герой рассказа). Интересно, что в работе рассматривается сравнение произведения с главой романа Н.М. Карамзина «Рыцарь нашего времени», которая так и называется «Новый Актеон», проводится анализ названия (рассказ обычно причисляют к «таинственных» повестям Тургенева, но, если в других текстах этой группы присутствует больше мифологического, то здесь подобная основа оказывается завуалированной). Сюжет «Собаки» Тургенева проецируется на миф об Актеоне. По мнению Е.Ю. Полтавец, как Актеон соприкоснулся с миром, в котором перед ним предстала прекрасная богиня Артемида, так и Порфирий Капитоныч стал свидетелем воплощения вечной тайны природы, того неведомого, что никогда не станет доступно человеку. С помощью внедрения мифологического сюжета выявляется главный смысл всего текста – неразрывная связь человека с природой, но и непостижимость природы для человека.
Тургеневу также принадлежит стихотворение в прозе под названием «Собака». В нем образ животного соотносится с лирическим героем, приравнивается к нему: «Мы тождественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек» [10, т. 10 (соч.), с. 129]. Поднимается тема равенства всех живых существ в мире, потому что все мы создания Божьи. Не имеет значения, что собака не может говорить, для понимания не всегда нужны слова, как отмечает лирический герой: «Она сама себя не понимает – но я ее понимаю» [10, т. 10 (соч.), с. 130]. Два существа спасают друг друга от одиночества, вместе разделяют страх, пока за окном свирепствует природа. Интересно, что в этом произведении Тургенева при желании можно увидеть мысль, напоминающую слова Базарова. («Мы те же лягушки»). И тогда высветится главный смысл стихотворения: связь всех живых существ, объединение их сознаний. Это не сходство физиологии, как думал Базаров, это сущностное единство всего живого.
Обратимся также к очерку «Пэгаз», рассказывающему о собаке с такой кличкой. Писатель, как охотник, был привязан к собакам, но особенно ему полюбился как раз его пес – Пегас, которого он ценил и любил, он стал для него верным другом: «Прощай! Мой несравненный пес! Не забуду я тебя ввек, и уже не нажить мне такого друга!» [10, т. 11 (соч), с. 163]. Мы видим, что животное становится важной частью жизни Тургенева, а образ четвероного друга – и важной частью творчества. И, конечно, в сокровищницу мировой литературы вошел рассказ Тургенева «Муму».
В повести «Песнь торжествующей любви», которую исследователи относят к «таинственным повестям», появляется образ змеи, он связан с Муцием. Герой возвращается после долгого отсутствия в дом своего бывшего близкого друга и его жены, девушки, которую он когда-то страстно любил. За прошедшее время Муций сильно изменился, с ним приехал также немой слуга – малаец. В первый вечер он показывает чудеса: с помощью мелодии вызывает маленьких змей из корзинки. Валерию они пугают. Также повторно змея упоминается в описании индийской скрипки: «…верх ее обтягивала голубоватая змеиная кожа…» [10, т. 10 (соч.), с. 53]. На этой скрипке Муций сыграл Песнь торжествующей любви, которая очень потрясла мужа с женою. А после, по ходу повествования, мы узнаем, как эта мелодия заворожила Валерию, ей снились страшные сны, и она ходила во сне. Девушка подчинялась звукам, словно послушная змейка. Муций, а впоследствии и малаец, предстают перед читателями в качестве заклинателей змей. Происхождение этой профессии связано с Индией, однако первое упоминание относится еще к Древнему Египту, где люди, способные управлять змеями, использовали их в медицинских целях. Однако в индийской культуре, в отличие от многих других, змея считается священным животным, убийство которого является тяжким грехом. Но в повести с этим образом связано все мистическое и таинственное, языческое; как отмечает Валерия, змеи – это часть другой культуры, не христианской, что особенно ярко проявляется на фоне места действия, ведь дело происходит в Италии.
В конце повести змея появляется в эпизоде, в котором Фабий застает страшную картину: друг, которого он убил накануне, под действиями малайца двигается и оживает, хотя внешне все еще похож на мертвеца: «вокруг каждой чашки свернулась, изредка сверкая золотыми глазками, небольшая змейка медного цвета» [10, т. 10 (соч.), с. 64]. В Ветхом завете видим такое упоминание медного змея, которого по велению Бога Моисей изготовил и закрепил на шесте: «Всякий ужаленный змеёй, взглянув на медного змея, оставался живым» (Числа: 21:9). Именно медные змейки сопровождали ритуал малайца, став свидетелями мнимого возвращения Муция к жизни.
С одной стороны, показано, что появление в начале сюжета змеи предсказывает исход событий: как Муций управлял этим существом, так и малаец управлял им после смерти, словно своей марионеткой. С другой стороны, змея становится символом искушения для Валерии, напоминая библейский сюжет о грехопадении Евы, ведь Фабий хотел писать портрет своей жены в образе святой Цецилии, ввиду их сходства и наличия светлого, чистого выражения, которое пропало у Валерии с появлением Муция и вернулось после его ухода. Примечательно, что, когда сам Муций вернулся из долгой поездки по Индии, чужая страна со своими нравами и другой верой воспринималась итальянкой Валерией как что-то чуждое и страшное, святая же Цецилия была выдана замуж на язычника, который впоследствии принял христианство, она всю жизнь помогала бедным, тайно хоронила тела христиан, за что потом была наказана властями. Таким образом, в повести используются и библейская зоосимволика, и житийные мотивы. Открытая концовка повести не позволяет нам судить о будущем героев, но дает намек на то, что во время своего забвения героиня предалась греху с Муцием, ведь она почувствовала «первый раз после ее брака…внутри себя трепет новой, зарождающейся жизни» [10, т. 10 (соч.), с. 64].
В другой повести Тургенева, «Вешние воды», зооморфный образ создается с помощью сравнения. Главный герой сталкивается с искушением. Пытаясь разобраться со своим имением, чтобы выручить деньги для свадьбы с Джеммой, он знакомится с Марьей Николаевной Полозовой. Сам Санин неоднократно называется женщину змеей: «Змея! Ах, она змея! – думал между тем Санин, – но какая красивая змея» [10, т. 8 (соч.), с. 367]. Обратимся к антропонимической подсказке: фамилия героини – Полозова – также отсылает нас к такому же образу, полоз – род семейства ужеобразных [2, с. 900], значение слова связано с глаголом «ползти». Сам по себе этот подвид змей не особо опасен (в отличие от, например, гадюки), однако укусы полоза могут быть болезненными. Женщина сыграла роковую роль в жизни главного героя, она забрала его душу, но свой выбор он сделал все же сам.
Портретное описание героини строится на антитезе. Ее внешность сравнивается с «божественными чертами» итальянки. Герой отмечает ее змеевидные косы, серые хищные глаза, особый взгляд, в котором сквозило что-то недоброе, соболиные брови. Характеристика героини показывает ее животное начало, она воспринимает всю историю с Саниным, как игру. Полозова находится в позиции охотника-хищника, тогда как сам герой – жертва. Вспомним сцену в лесу, Марья Николаевна не случайно сравнивается сначала с амазонкой, а после уже с кентавром. Мифическое существо дополнительно подчеркивает смесь человеческого и животного в женщине. В образе Марьи Николаевны сочетаются и библейские аллюзии (она выступает в качестве змея-искусителя), и древнегреческие (образ кентавра). Можно вспомнить богиню охоты, Артемиду. Когда Санин проиграл Полозовой и окончательно предал свою возлюбленную, Марья Николаевна особым образом демонстрирует свою победу. В ее отношении нет любви, есть только удовольствие. Она, как змея, наслаждается после трапезы: «…на губах змеилось торжество – а глаза, широкие и светлые до белизны, выражали одну безжалостную тупость и сытость победы. У ястреба, который когтит пойманную птицу, такие бывают глаза» [10, т. 8 (соч.), с. 377]. Подобное описание использовалось Тургеневым и в других его текстах. Так, например, в повести «Степной король Лир» рассказчик, говоря о одной из дочерей Мартына Харлова – Анне, – упоминает: «Более злого, змеиного и в самой злобе более красивого лица я не видывал» [10, т. 8 (соч.), с. 186]. Зооморфное сравнение героини со змеей выполняет не только характерологическую, но и глубоко символическую, почти мифологическую функцию. Образ змеи, вплетенный в её портрет, актуализирует архетипические представления о коварстве, холодной расчетливости и скрытой разрушительной силе, что позволяет автору вывести индивидуальную черту характера на уровень вечного конфликта. В контексте хтонической образности змеиная природа Анны соотносит её с нижним, тёмным миром эгоистических страстей и разрушения семейных уз. Она выступает не просто как неблагодарная дочь, но как персонификация того самого иррационального, демонического начала, которое вторгается в патриархальный уклад жизни Харлова и приводит его к краху. Её красота, отмеченная рассказчиком, лишь усиливает контраст между внешней привлекательностью и внутренней порочностью, следуя традиции изображения демонических героинь, чья притягательность губительна. Зооморфная метафора здесь становится ключом к пониманию не только персонажа, но и основного конфликта повести. Через образ «змеи» Тургенев раскрывает тему предательства. Анна-«змея» воплощает ту самую разрушительную стихию, против которой беспомощна грубая сила и простодушие её отца-«медведя». Эта антитеза подчёркивает трагизм ситуации: хтоническая хитрость и холодный расчёт побеждают первобытную мощь и прямодушие, что вписывается в общую для Тургенева философскую рефлексию о неотвратимом и зачастую жестоком обновлении жизни.
Возвращаясь к повести «Вешние воды», можно сказать, что на сравнении с представителями животного мира строится весь образ Марьи Николаевны Полозовой, и благодаря этим деталям, которые выделяются по контрасту с другим женским персонажем, Джеммой, встреча Санина с Полозовой становится роковой. О закономерном конце истории читатель начинает догадываться с первых строчек, повествующих о встрече героя с Полозовой.
Снова обратимся к повести «Призраки» и рассмотрим уже изображение смерти, с которой рассказчик сталкивается в конце произведения. Тургенев использует довольно неопределенный образ, но в этом описании есть зооморфизмы: «пестрое, как брюхо ящерицы», «змеиным движением двигалось над землей», «колебание, напоминающее зловещий размах крыльев хищной птицы», «паук так проникает к пойманной мухе», «как хищная птица выбирает свои жертвы», «как змея их давит и лижет своим мерзлым жалом» [10, т. 7 (соч.), с. 214]. Для создания образа смерти использовались самые неприятные существа (ящерица, паук, змея, хищная птица), они ассоциируются уже с чем-то мерзким и автоматически воплощают в себе зло. Рассказчика, а заодно и читателя, смерть пугает, и встреча с ней становится поворотным моментом в его судьбе, потому что смерть пришла за Эллис, и она забирает девушку. Образ птицы меняется, здесь она уже выступает в качестве хищника и перестает соотноситься с женским образом.
Обратимся к рассказу «Бежин луг» из цикла «Записки охотника». Один из мальчиков рассказывает историю о том, как псарь Ермил увидел на могиле утопленника барашка. Внешне животное выглядело вполне обычно: белого цвета, кудрявый. Но как только Ермил решил забрать его с собой и понес к лошади, животное тут же среагировало агрессивно, будто бы почувствовав опасность. Когда они ехали вместе, барашек посмотрел Ермилу прямо в глаза, псарь сразу же испытал страх: «Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, – говорит: «Бяша, бяша»!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…» [10, т. 3 (соч.), с. 96]. Мы видим, что в образе барашка скорее всего скрывался сам дьявол. Известны подобные изображения дьявола с козлиной головой, что связано с влиянием греческой мифологии, где бога дикой природы Пана изображали в виде сатира, а в христианстве этот образ ассоциировался с демоном. Чувствовать нечистую силу помогают другие животные, это связано со многими народными поверьями, например, когда говорят, что, если кошка не хочет переступать порог дома, значит, там что-то злое есть. Также это связано с тем, что в целом животные ближе к хтоническому миру, и это часто используется в фольклоре и литературе. Так и в тургеневском рассказе, где сам Ермил не почувствовал, что что-то не так, лишь лошадь смогла среагировать. Весь текст построен на рассказах мальчиков, а рассказы основаны на народных поверьях и потому зачастую наивны. Мир видится сквозь призму мистического, и фантастическое использование зооморфного образа оказывается актуальным для создания художественной картины.
В другом рассказе этого цикла «Конец Чертопханова» главному герою привиделся сон накануне кражи его любимого коня – Малек-Аделя. В этом видении он выехал на охоту «на каком-то странном животном вроде верблюда» [10, т. 3 (соч.), с. 306], во сне также появилась белая лиса, которая дразнила Чертопханова. Верблюд имеет разное значение в культуре, в библейских текстах он скорее является символом терпения и выносливости, преимущественно из-за своих биологических особенностей, так, например, именно верблюд является тем самым животным, которое помогло волхвам добраться до Вифлеема. Тем не менее во сне героя прямо не сказано, был ли это именно верблюд или же кто-то другой, но это существо противопоставляется любимому коню героя, которого тот выкупил у еврея. Малек-Адель становится для Чертопханова лучшим другом, верным защитником, после его кражи герой не может успокоиться, он потерял важную часть себя и именно то, что во сне он даже не может определить, что за существо перед ним, говорит о том, что он не может принять утрату. Чертопханов хочет найти Малек-Аделя во что бы то ни стало. Верблюд – это образ-заместитель, пародийная и ущербная копия благородного Малек-Аделя. Если конь олицетворяет для героя красоту, скорость, верность и почти рыцарское достоинство, то неопределённое верблюдообразное существо символизирует вымученность, неприкаянность и утрату ориентиров. Эта подмена в мире сновидения предвещает грядущую кражу – подмену реальности, в которой истинная ценность (конь-друг) будет украдена, оставив после себя пустоту и бессмысленное существование («верблюд»). Рассмотрим второй образ. Лиса является ярким символом хитрости и обмана еще в фольклоре. Во сне она также выступает как нечто нехорошее для главного героя: мешает его охоте, отвлекает, дразнит. И Чертопханов не может ей противостоять. Но в тексте подмечается ее необычный цвет – «белая-белая как снег» [10, т. 3 (соч.), с. 306], обычно это символ очищения, веры, божественного откровения, однако именно мертвых одевают в белый саван, так что это также символ перехода из одного состояния в другое и символ смерти. Белая лиса, сочетающая в себе фольклорный символ хитрости и цвет, амбивалентно связанный с чистотой и смертью, выступает здесь как персонификация рока. Она не просто дразнит, а ведёт его по ложному пути, являясь проводником обмана и предвестием конца. В конце рассказа Чертопханов все же умирает от болезни, так и не найдя своего коня. Так, весь сон можно трактовать как развёрнутую метафору краха мира Чертопханова, где всё настоящее и дорогое подменяется чуждым и обманчивым, а сам герой оказывается бессилен перед лицом хитрого и неумолимого рока.
Образ коня встречается и в другом уже упомянутом произведении автора, «Степной король Лир», причем в нем герою – Мартыну Петровичу Харлову также снится сон, в котором он видит, как к нему в комнату вбегает вороной жеребенок. Животное лягнуло героя в левый локоть и, проснувшись, тот почувствовал боль в руке и ноге, которая, однако, быстро прошла. Разбирая этот зооморфный образ, можно обратить внимание на цвет жеребенка. Вороной, а по-другому черный, считается самым красивым среди всех лошадей. Тем не менее, в христианской культуре черный в противопоставлении с белым цветом является уже символом дьявола, к тому же, именно Голод, один их четырех всадников Апокалипсиса был на вороном коне. В конце повести мы узнаем о страшной смерти Харлова, он упал с крыши, разрушая построенный им же дом. В тексте Мартын Петрович сопоставляется с медведем, прослеживаются черты фольклорного образа, он такой же сильный и могучий внешне, помог матери рассказчика в молодости, удержав ее карету на краю оврага, чем заслужил ее расположение. При этом довольно несуразный, ведь он является воплощением народного характера. Несмотря на то, что является помещиком, живет он довольно просто. Именно такое его отношение привлекает Наталью Николаевну. Автор особенно подмечает, что перед самой смертью только правая часть героя как-то еще действовала, левая же уже была мертвой («потом он слабо повел одной – правой рукой (Максимка поддерживал левую), раскрыл один – правый глаз…» [10, т. 8 (соч.), с. 220]. А жеребенок во сне как раз лягнул именно левую часть тела. Также можно предположить, что использовался именно образ детеныша лошади для того, чтобы заранее намекнуть читателю о будущем героя. Ведь причиной поступка Мартына Петровича было неблагодарное, в какой-то степени даже жестокое отношение его детей. Его дочь с мужем выгнали из дома спустя некоторое время после того, как он распределил наследство, ему обещали выплачивать деньги, но в итоге он из довольно зажиточного помещика превратился в нищего. Мощный, «медведеподобный» герой, олицетворяющий стихийную природную силу и патриархальный уклад, получает удар от вороного жеребёнка. Удар именно в левую сторону тела, в культуре часто ассоциирующуюся с телесным, а потому греховным, предсказывая не просто физическую гибель героя, но и его моральное поражение. Именно сон становится предзнаменованием того, что Харлова одолеет коварное начало, воплощённое в его потомстве.
Мы видим, что эти примеры показывают, как Тургенев использует зооморфные образы в сновидениях для создания сложной системы предзнаменований. Через сны автор выводит личные трагедии героев на уровень мифологического обобщения, где животные выступают проводниками судьбы и видимыми знаками невидимых сил.
Таким образом, хтонические зооморфные образы выполняют ряд ключевых художественных и философских функций. Они выступают прежде всего как воплощение иррационального начала бытия. Хтоническая образность выводит прозу Тургенева на уровень философского обобщения, становясь частью его размышлений о двойственности мира, о границах познания и вечном присутствии в человеческой жизни тёмной стороны жизни, вступающей в сложный диалог с разумом и светлыми идеалами.
Список литературы:
- Змей, змея // Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. М.: Советская энциклопедия, 1991. Т.1. С. 468-471.
- Большой толковый словарь русского языка / [гл. ред. С.А. Кузнецов]. СПб.: Норинт, 2008. С. 900.
- Лазарева К.В. Мифопоэтика «таинственных» повестей И.С. Тургенева. Ульяновск: УлГПУ им. И.Н. Ульянова, 2008. 222 с.
- Литература и мифы // Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. М.: Советская энциклопедия, 1992. Т.2. С. 58-65.
- Недзвецкий В.А., Пустовойт П.Г, Полтавец Е.Ю. И.С. Тургенев «Записки охотника», «Ася» и другие повести 50-х годов, «Отцы и дети». М.: Изд-во МГУ, 1998. 112 с.
- Манн Ю.В. Тургенев и другие. М.: РГГУ, 2008. 638 с.
- Полтавец Е.Ю. Рассказ И.С.Тургенева «Собака» и охотничий миф // Тургеневские чтения. М.: Экон-Информ, 2018. С. 96-108.
- Полтавец Е.Ю. Система терминов в методе мифореставрации // Русское литературоведение XX века: имена, школы, концепции: Материалы Междунар. научн. конф. М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2012. С. 192-196.
- Полтавец Е.Ю. Мифореставрационный метод изучения литературы // Литературоведческие стратегии и практики XXI века. Подготовка диссертационного исследования: Учеб.-мет. пособие для аспирантов. М.: Книгодел, 2023. С. 48-61.
- Тургенев И.С. Полное собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука, 1978.
- Животные // Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. М.: Советская энциклопедия, 1991. Т. 1. С. 440-448.
- Шапарова Н.С. Краткая энциклопедия славянской мифологии. М.: АСТ, 2001. 622 с.
Chthonic zoomorphic images in the works of I.S. Turgenev
Aleshkova A.S.,
bachelor of 5 course of the Moscow City University, Moscow
Research supervisor:
Poltavets Elena Yuryevna,
Associate Professor, Department of Philology, Institute of Humanities, Moscow City University, Candidate of Philology, Associate Professor
Abstract. This article examines chthonic zoomorphic images in the works of I.S. Turgenev. It analyzes images of dogs, snakes, rams, horses, foxes, and other animals, all rooted in archaic mythological concepts. The functions of these images as bearers of the irrational and demonic are revealed. Particular attention is given to the mythopoetic subtext, biblical and folkloric allusions, and the role of zoomorphic symbolism in shaping the philosophical themes of Turgenev's works.
Keywords: myth, zoomorphic image, chthonic image, snake, lamb, fox, horse, dog, I.S. Turgenev.
References:
- Snake, snake // Myths of the peoples of the world. Encyclopedia. In 2 volumes. Moscow: Soviet Encyclopedia, 1991. Vol. 1.: 468-471.
- Large explanatory dictionary of the Russian language / [chap. ed. S.A. Kuznetsov]. St. Petersburg: Norint, 2008.: 900.
- Lazareva K.V. Mythopoetics of the «mysterious» stories of I.S. Turgenev. Ulyanovsk: UlSPU im. I.N. Ulyanova, 2008. 222 p.
- Literature and myths // Myths of the peoples of the world. Encyclopedia. In 2 volumes. Moscow: Soviet Encyclopedia, 1992. Vol. 2.: 58-65.
- Nedzvetsky V.A., Pustovoit P.G., Poltavets E.Yu. I.S. Turgenev «A Hunter’s Sketches», «Asya» and other stories of the 50s, «Fathers and Sons». Moscow: Moscow State University Publishing House, 1998. 112 p.
- Mann Yu.V. Turgenev and others. Moscow: RSUH, 2008. 638 p.
- Poltavets E.Yu. I.S. Turgenev's story «The Dog» and the hunting myth // Turgenev readings. Moscow: Ekon-Inform, 2018.: 96-108.
- Poltavets E.Yu. The system of terms in the myth-restoration method // Russian literary criticism of the 20th century: names, schools, concepts: Proceedings of the Intern. scientific conf. Moscow: Lomonosov Moscow State University, 2012.: 192-196.
- Poltavets E.Yu. Myth-restoration method of studying literature // Literary criticism strategies and practices of the 21st century. Preparation of dissertation research: Textbook and methodology manual for postgraduate students. Moscow: Knigodel, 2023.: 48-61.
- Turgenev I.S. Complete Works and Letters: In 30 Volumes. Moscow: Nauka, 1978.
- Animals // Myths of the Peoples of the World. Encyclopedia. In 2 volumes. Moscow: Soviet Encyclopedia, 1991. Vol. 1.: 440-448.
- Shaparova N.S. Brief Encyclopedia of Slavic Mythology. Moscow: AST, 2001. 622 p.