Аннотация. В представленной статье автор исследует феномен фактического контроля над корпорацией сквозь призму теории правовых фикций. Обосновывается тезис: конструкция контроля в корпоративном праве приобретает черты правовой фикции в ситуациях, когда юридически оформленная структура владения и управления не отражает реальное распределение властных полномочий. На основе анализа судебной практики и доктринальных источников выявляются проблемы идентификации лиц, осуществляющих фактический контроль, предлагается классификация критериев контроля и тест для установления.
Ключевые слова: фактический контроль, правовая фикция, теневой директор, субсидиарная ответственность, бенефициар.
Корпорация как правовой конструкт традиционно рассматривается через формализованные механизмы участия в управлении: распределение долей, состав совета директоров, единоличный исполнительный орган. Однако за этой формально-юридической оболочкой нередко скрывается иное лицо, которое de facto определяет стратегически значимые решения, оставаясь в тени корпоративных процедур.
Показательно, что в современной юридической науке активно дискутируется вопрос о природе фикций в праве. Как обоснованно указывает Н.Н. Цуканов, несоответствие реальному положению дел выступает для правовой фикции не столько сутевой характеристикой, сколько второстепенным, «внешним» атрибутом. Взаимосвязь между способностью фикции эффективно разрешать ситуации правовой неопределенности и заведомой недостоверностью исходного тезиса является не закономерной, а скорее сопутствующей или даже произвольной [19]. Применительно к исследуемой проблеме это означает, что признание лица фактическим контролером есть не столько констатация объективной реальности, сколько правовое средство преодоления неопределенности в распределении ответственности. Суды часто не устанавливают способность влиять (как того требует закон), а делают вывод об аффилированности или контроле на основе «синхронности действий» или «единой цели», что превращает контроль в фикцию особого рода. Такой вывод подтверждается и результатами современных исследований судебной практики. М.В. Каменков справедливо обращает внимание на то, что при выявлении фактической аффилированности суды нередко упускают из виду необходимость исследования содержательных критериев такого влияния. Вместо этого, отступая от законодательно закрепленного подхода, они не выясняют, каким именно образом одно лицо могло определять решения, принимаемые другим лицом. Под фактической аффилированностью суды склонны понимать ситуации, когда в действиях формально независимых лиц выявлены синхронность действий или наличие общей цели. При таком подходе аффилированными можно признать любых лиц, которые ситуативно объединились для решения конкретной задачи [3]. Тем самым фикция контроля приобретает новый, не вполне желательный оттенок: она начинает служить не столько для выявления скрытого влияния, сколько для упрощённой квалификации любых подозрительных с точки зрения суда взаимодействий.
Вопрос о юридической фикции как технико-юридическом приеме приобретает особую актуальность в контексте определения контролирующего лица. Корпорация как искусственное образование не способна к самостоятельному волеизъявлению иначе как через действия физических лиц. Однако проблема усугубляется тем, что эти физические лица могут быть «подставными», «номинальными», а реальная воля формируется вовне.
Д.В. Ломакин обоснованно указывает, что контроль как форма зависимости юридических лиц предполагает возможность определять решения, принимаемые в подконтрольной организации [6]. Принцип самостоятельной ответственности юридического лица, будучи фундаментальным, имеет исключения, связанные с проникновением за корпоративную вуаль [7].
Как справедливо отмечают правоведы, набор оснований для выявления лица, фактически управляющего корпорацией, не может быть ограничен исчерпывающим списком, поскольку его содержание определяется самой природой таких отношений [1]; в качестве характерных примеров исследователи называют схемы перекрестного владения акциями, квазиказначейские акции, а также иные юридические конструкции, при которых контролирующее лицо оказывается способным влиять на принятие решений в собственной структуре [6].
Российское законодательство длительное время исходило из презумпции тождества формально-юридического и фактического статуса участника корпорации. Переломным моментом стало развитие законодательства о банкротстве, в рамках которого сформировался институт контролирующего должника лица.
Ключевое значение имеет Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.2017 №53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве». Пункт 3 указанного постановления ориентирует правоприменителя на установление того, «насколько значительным было его влияние на принятие существенных деловых решений относительно деятельности должника» [16]. Эволюция подходов высшей судебной инстанции к пониманию связанности лиц началась несколько раньше. Уже в 2016 году Верховный Суд РФ указал, что «…понятие юридической аффилированности не требует доказывания того, что участники одной группы формализовали свою деятельность как осуществляемую от имени «единого хозяйствующего субъекта» (создание холдинга, подписание соглашения о сотрудничестве, ведение консолидированной финансовой отчетности и т.д.)» [8]. Развивая эту мысль, в 2017 году Суд конкретизировал механизм доказывания: «Доказывание... факта общности экономических интересов допустимо не только через подтверждение аффилированности юридической... но и фактической... О наличии такого рода аффилированности может свидетельствовать поведение лиц в хозяйственном обороте, в частности заключение между собой сделок и последующее их исполнение на условиях, недоступных обычным (независимым) участникам рынка» [9]. Позднее, в разъяснениях 2018 и 2020 годов, Верховный Суд дополнил эту концепцию: совпадение интересов констатируется, когда действия координируются общим субъектом, у которого имеется возможность свободного оперирования активами, а сама группа компаний может быть признана фактически действующей сообща даже при отсутствии формальных документов, на основе обобщения косвенных улик [10].
При этом важно учитывать, что подходы к определению фактического контроля, выработанные в банкротном праве, не всегда могут быть напрямую перенесены в корпоративное право. Как отмечает Э.Г. Лебедева, законодательство о банкротстве защищает более широкий круг лиц и предполагает более широкие возможности для доказывания, тогда как корпоративная ответственность по ст. 53.1 ГК РФ является крайней мерой и должна применяться с учётом того, что истцы (участники, члены органов управления) лучше осведомлены о реальном положении дел в корпорации [2], [4]. Это предостережение заслуживает внимания, хотя в рамках настоящей статьи, посвящённой преимущественно банкротной проблематике, мы ограничиваемся констатацией данного различия.
В качестве яркой иллюстрации привлечения бенефициара к субсидиарной ответственности можно привести резонансное «дело Пугачева». Несмотря на то, что С.В. Пугачев не обладал прямым владением контрольным пакетом акций ЗАО «Международный Промышленный Банк», он был признан его фактическим собственником. Бизнесмен использовал сложную офшорную трастовую схему, однако суд все равно взыскал с него 75 642 466 311,39 руб. [15]. Выявленная цепочка владения выглядела следующим образом: девять российских компаний, номинально выступавших акционерами банка, на 99,99% принадлежали организациям с Британских Виргинских островов, которые, в свою очередь, на 100% контролировались новозеландским трастом OPK Trust Company Limited, где конечным бенефициаром выступал сам С.В. Пугачев. Однако определяющее значение для суда имело не столько раскрытие данной формальной конструкции, сколько установление реального порядка управления. Суду удалось подтвердить, что документы направлялись менеджментом банка на согласование лицу, фигурировавшему во внутренней переписке как «Председатель Совета директоров» (за которым фактически стоял Пугачев, хотя его имя нигде официально не упоминалось); без его неформального одобрения никакие корпоративные решения не приводились в исполнение.
Еще одним показательным примером служит дело №А40-125576/2017, где суд признал фактически контролирующим лицом Г.В. Наврузбекова. Не имея официальных доверенностей, он вел переговоры от имени ООО «Бест Китчен» и давал указания, обязательные для исполнения, что напрямую повлекло образование долга. Суд принял во внимание, что услуги фактически оказывались в интересах группы компаний «Зетта», генеральным директором которой и являлся Г.В. Наврузбеков [12].
Еще одним показательным случаем является дело №А33-1677/2013, где суд привлек к субсидиарной ответственности Х.Ч. Абазехова и ООО «Концерн «РИАЛ». Изучив материалы дела, судебный орган не обнаружил разумных экономических мотивов для операций, проведенных этими лицами с ООО «Инком». Решающим обстоятельством, повлекшим применение санкций, стал факт вывода финансовых ресурсов на персональные счета при отсутствии какого-либо равноценного встречного предоставления, что и явилось юридическим основанием для решения суда [11].
Дело №А21-13838/2019 интересно тем, что Е.Н. Михейкин, отрицая свое руководство, был признан реальным руководителем ООО «Трансстрой» при номинальном директоре Е.С. Павлюк, поскольку давал указания о перечислениях и расходовании денежных средств [13].
Обобщение судебной практики позволяет выделить следующие критерии наличия фактического контроля:
К числу ключевых признаков, позволяющих идентифицировать фактический контроль над корпорацией, относятся следующие обстоятельства:
Во-первых, определяющим признаком является действительная способность лица воздействовать на деятельность подконтрольной структуры, что выражается в участии в принятии важнейших корпоративных решений – будь то кадровые перестановки в высшем руководстве или утверждение стратегически значимых вопросов.
Во-вторых, о наличии контроля свидетельствует возможность лица давать указания, обязательные для исполнения теми, кто формально уполномочен выступать от имени юридического лица (включая коллегиальные органы управления).
В-третьих, подобный контроль может осуществляться даже при полном отсутствии юридически оформленных (документально закрепленных) связей между контролером и самой корпорацией.
В-четвертых, отсутствие разумной деловой цели или экономического обоснования в сделках, совершаемых обществом. Это может свидетельствовать о том, что сделки заключались не в интересах самой компании, а в интересах контролирующего ее лица.
В-пятых, фактическое подавление автономии органов управления корпорации: ситуация, когда формальные органы управления не выражают собственную волю, а лишь исполняют волю иных лиц, выступая проводниками их указаний. Перечисленные критерии находят своё подтверждение в конкретных доказательствах, которые суды принимают во внимание. Как обобщает М.А. Яковлева, в качестве таких доказательств могут выступать: нотариально заверенная переписка, свидетельские показания работников и контрагентов, данные о доступе к банковским счетам и системам «Банк-Клиент», факты выдачи личных поручительств, результаты анализа экономической целесообразности сделок, информация из уголовных дел, а также сведения из открытых источников (интервью, публикации) о позиционировании лица как бенефициара [21].
В Постановлении Девятого арбитражного апелляционного суда от 20.12.2022 по делу №А40-192277/2017 отмечено, что «…статус контролирующего лица устанавливается в том числе и через выявление согласованных действий между бенефициаром и подконтрольной ему организацией, которые невозможны при иной структурированности отношений»[14].
В обоснование своих решений суды ссылались на совокупность представленных материалов, в том числе на электронную переписку, удостоверенную нотариально; кадровую документацию (включая штатные расписания и списочный состав); фактические данные о распоряжении банковским счетом подконтрольного лица; устные показания свидетелей; сертификаты ключей электронной подписи; материалы уголовных дел; подтверждение участия в кадровых собеседованиях и назначении топ-менеджмента, а также на свидетельства об организации рабочего места непосредственно в офисе подконтрольной корпорации [20].
Обобщение практики привлечения к ответственности контролирующих лиц позволяет выделить два основных механизма доказывания фактического контроля: прямое доказывание на основании совокупности косвенных доказательств и использование законодательных презумпций.
Непосредственное доказывание предполагает сбор доказательств, которые в своей совокупности убедительно свидетельствуют о наличии у лица возможности определять действия должника. Как отмечает М.А. Яковлева, о таком контроле могут свидетельствовать: доступ лица к банковским счетам компании и право распоряжения денежными средствами (подтверждается банковскими картами, карточками с образцами подписи: Картотека арбитражных дел. Дело №А03-7813/2018/ https://kad.arbitr.ru/Card/5cae7cda-456e-40ca-a33e-a2064ea113f9); позиционирование самим лицом себя в качестве бенефициара (в СМИ, на встречах с госорганами: Картотека арбитражных дел. Дело №А56-83793/2014/ https://kad.arbitr.ru/Card/42051ca2-da77-4e23-a869-cbf5355f9203; дело №А40-56167/2016/ https://kad.arbitr.ru/Card/760fa1c8-ac1f-44d4-91cc-1c5b734e0da8); предоставление должнику финансирования на нерыночных условиях (беспроцентные займы, невостребование долга); игнорирование имущественной обособленности должника (оплата чужих долгов, перевод активов без экономического обоснования); выдача личных поручительств по долгам компании; синхронность действий должника и предполагаемого бенефициара в ущерб интересам должника; дача обязательных указаний работникам (подтверждается перепиской, показаниями свидетелей: Картотека арбитражных дел. Дело №А46-10739/2017/ https://kad.arbitr.ru/Card/67809ee3-cc77-4e73-82a3-a8918c91ee74); фактическое осуществление функций руководителя (подписание договоров, хранение документов); наличие непрямых юридических связей (участие в одних проектах, перекрёстное владение) [21].
Второй механизм – презумпция выгодоприобретателя, закреплённая в подпункте 3 пункта 4 статьи 61.10 Закона о банкротстве [18]. Если установлено, что в пользу лица (напрямую или через подконтрольные структуры) выводились активы должника, это лицо предполагается контролирующим. Как разъяснил Верховный Суд, выгода должна иметь существенное значение относительно масштабов должника, выражаться в увеличении (или сохранении) активов и не могла бы возникнуть при добросовестном поведении руководителя. Распространяется эта презумпция не только на непосредственного адресата актива, но и на лиц, осуществляющих контроль над ним, а также на группы компаний, организованные по модели «центр убытков – центр прибыли» (где одна организация вбирает в себя долги, а остальные – активы) [5], [21].
Однако наличие столь широкого инструментария доказывания на практике не всегда приводит к качественной оценке обстоятельств. Нередко суды вместо исследования реального воздействия на процесс принятия решений констатируют лишь внешнюю «синхронность» или «единство целей». Установление фактической связанности лиц фактически подменяется анализом конкретных сделок, в то время как доказательствам прямого взаимодействия, позволяющим заключить о наличии влияния одного субъекта на другого, не уделяется должного внимания. Суд исходит из того, что подобные действия либо вовсе не встречаются, либо являются крайне нетипичными в практике взаимоотношений независимых участников оборота [3], [17]. Это ведёт к тому, что вывод об аффилированности делается на основании таких обстоятельств, как: наличие родственных связей (без исследования реальных отношений между родственниками, которые могут быть и враждебными); представление интересов разных организаций одним лицом по доверенности; прежние или действующие трудовые отношения руководителей; нахождение по одному адресу, использование общих IP-адресов, совпадение штата сотрудников.
В связи с этим М.В. Каменков обоснованно констатирует, что из-за поверхностного подхода аффилированность можно усмотреть практически в любых обстоятельствах, даже когда истинные взаимоотношения сторон полностью исключают такой вывод [3]. При этом механизм возложения бремени доказывания на ответчика, предложенный Верховным Судом, оказывается неработоспособным, если суд отказывается от углубленного изучения реальной взаимосвязи, подменяя ее констатацией синхронности.
Обобщая сложившуюся практику, можно выделить три типа ситуаций, где суды склонны делать вывод о фактической аффилированности:
Формальная цепочка. При наличии внешних признаков (родства, участия в капитале или подчиненности) суд, учитывая синхронность, объявляет аффилированной всю совокупность лиц, даже без подтверждения прямого влияния между отдельными звеньями.
Согласованность действий. Любая скоординированность, подкрепленная минимальными связями (представительство, старые деловые отношения или даже предполагаемое знакомство), становится достаточным основанием для признания аффилированности.
Участие в правонарушениях. Если установлены факты совместных противоправных действий (налоговые махинации, вывод средств), то к аффилированным лицам причисляют и самих нарушителей, и созданные ими организации [3].
В этом контексте нельзя обойти стороной вопрос терминологии. Понятие фактического контроля имеет свои корни в англосаксонской правовой традиции [24, с. 137-142]. В законодательстве Великобритании для таких фигур, управляющих корпорацией без формального назначения в надежде уйти от ответственности, используется термин «теневой директор» [28, с. 153]. Его суть была детализирована в деле Re Hydrodam (Corby) Ltd (1994) 2 BCLC 180, где Миллетт Дж. определил такое лицо как отрицающего свою директорскую роль и прячущегося за реальными номинальными руководителями [22, с. 311-312]. Позже, в Re Lo-Line Electric Motors Ltd (1988) Ch 477, суд уточнил, что влияние на одного члена совета не считается достаточным — контроль должен простираться на весь совет директоров или на его определяющее большинство [27, с. 153].В деле Buzzle Operations Pty Ltd (in liq) v Apple Computer Australia Pty Ltd (2011) NSWCA 109 суд сформулировал пять propositions для определения статуса теневого директора:
- далеко не каждое лицо, к рекомендациям которого прислушивается совет директоров, может быть признано теневым директором;
- наличие у лица собственного экономического интереса (к примеру, у банка-кредитора или залогодержателя) само по себе ещё не свидетельствует о наличии у него статуса теневого директора;
- определяющее значение при этом имеет потенциальная возможность осуществлять контроль (potentiality of control);
- однако для вывода о наличии теневого директорства недостаточно установить одну лишь потенциальную возможность – требуется доказать, что контроль фактически и реально осуществлялся;
- при расколе совета на фракции внешнее влияние может свидетельствовать о статусе теневого директора [23], [26].
Важные разъяснения содержатся в деле Smithton Ltd v Naggar (2014) EWCA Civ 939, где суд указал, что при определении статуса директора важно исследовать:
- принимало ли лицо на себя обязанности директора;
- считала ли компания это лицо директором и представляла ли его таковым;
- рассматривали ли третьи лица это лицо как директора;
- совокупный эффект действий лица [24], [25].
Таким образом, английский подход требует от суда установления не только потенциальной возможности контроля, но и его реального осуществления, а также исследования «совокупного эффекта действий» лица. Российская судебная практика, как было показано, в целом движется в том же направлении, о чём свидетельствуют приведённые выше разъяснения Верховного Суда РФ. Однако, на практике нередко происходит подмена: вместо доказательств реального влияния суды довольствуются внешними признаками синхронности и общности целей, что фактически снижает стандарт доказывания по сравнению с английским. В этом смысле российская версия «теневого директора» приобретает черты более фиктивной конструкции, позволяющей привлекать к ответственности на основе менее строгих критериев [3].
При этом, как отмечается в литературе, де-факто директор (действующий открыто, но без формального назначения) и теневой директор (действующий скрыто, через указания) – различные категории, хотя и могут пересекаться.
Обобщение российского и зарубежного опыта позволяет предложить следующий алгоритм (тест) для идентификации лица, фактически контролирующего корпорацию. Предлагаемый тест призван минимизировать риск упрощённого подхода и сместить фокус суда с поиска «синхронности» на установление именно способности определять действия корпорации. Каждый этап теста опирается на конкретные группы доказательств, выработанные практикой, и направлен на то, чтобы ответить на главный вопрос: кто и каким образом формировал волю юридического лица?
Первый этап: анализ формально-юридической структуры. Установление системы владения и управления корпорацией, выявление номинальных и фактических участников, трастовых и иных посреднических конструкций.
Второй этап: исследование фактического поведения. Анализ роли предполагаемого контролера в заключении сделок, его доступа к банковским счетам, участия в назначении руководителей, наличия переписки и иных следов коммуникации.
Третий этап: экономический анализ. Оценка экономической целесообразности сделок и иных действий корпорации с точки зрения соответствия интересам предполагаемого контролера.
Четвертый этап: оценка системы принятия решений. Установление, осуществляется ли органами управления самостоятельное волеизъявление либо они действуют исключительно на основании указаний извне.
Применение данного теста позволит, во-первых, системно подойти к сбору доказательств (каждый этап подсказывает, какие факты необходимо искать), а во-вторых, избежать ошибок, связанных с поспешным отождествлением простой координации действий и реального контроля. Тест ориентирует суд на исследование всей совокупности обстоятельств, а не на изолированную оценку отдельных признаков.
Предложенный тест позволяет системно подойти к проблеме идентификации и минимизировать риски как ошибочного привлечения лица к ответственности, так и необоснованного ухода от ответственности фактического контролера.
Контроль как правовая фикция проявляется в разрыве между формально-юридической структурой корпорации и реальным распределением властных полномочий. Российская судебная практика, особенно в рамках дел о банкротстве, выработала систему критериев, позволяющих идентифицировать лицо, осуществляющее фактический контроль. Однако, как показывает анализ, широкие возможности по доказыванию фактического контроля нередко оборачиваются упрощением: суды подменяют исследование реального влияния констатацией синхронности действий или общности целей. Такой подход, будучи вызванным объективной сложностью доказывания, тем не менее создаёт риск признания контролирующими лицами тех, кто лишь ситуативно действовал согласованно с должником, но не имел возможности определять его волю. Это превращает конструкцию контроля в фикцию не только в позитивном смысле (как приём, позволяющий привлечь скрытого бенефициара), но и в негативном – как основание для ответственности при отсутствии реального влияния. Предложенный в настоящей статье четырёхэтапный тест, опирающийся на детализированные механизмы доказывания (прямое доказывание, презумпция выгодоприобретателя) и учитывающий критику упрощённого подхода, призван вернуть институту фактического контроля его правовую сущность. Только системный анализ формальной структуры, фактического поведения, экономической целесообразности и реального процесса принятия решений способен отличить подлинного «теневого директора» от добросовестного участника оборота, чьи действия лишь внешне совпали с интересами группы. Эти критерии включают: возможность определять действия подконтрольного лица, давать обязательные указания, отсутствие юридического оформления отношений, экономическую нецелесообразность сделок и пассивность формальных органов управления.
Сравнительно-правовой анализ демонстрирует сходство подходов российского и английского правопорядков к определению статуса контролирующего лица, что открывает возможности для дальнейшей гармонизации законодательства и правоприменительной практики.
Предложенный четырехэтапный тест может служить практическим инструментом для судов и участников корпоративных отношений при разрешении споров, связанных с установлением фактического контроля над корпорацией.
Список литературы:
- Буракова К.В. Синерия и диссонанс института контролирующего лица в законодательстве о банкротстве и института фактически контролирующего лица в корпоративном праве // Предпринимательское право. Приложение «Право и Бизнес», 2020. №2. С. 19-26.
- Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 №51-ФЗ (ред. от 29.07.2017) // Собрание законодательства РФ, 1994. №32, Ст. 3301.
- Каменков М.В. Проблемы в судебной практике выявления фактической аффилированности лиц // Закон, 2021. №11. (дата обращения: 01.08.2026).
- Лебедева Э.Г. Фактический контроль: из банкротства в корпоративное право // Юрист компании, 2020. (дата обращения: 01.08.2026).
- Лиханов А.С., Согбатян А.Г. Ответственность теневого директора за причиненные корпорации убытки // Закон, 2017. №3. С. 137-142.
- Ломакин Д.В. Контроль как форма зависимости юридических лиц // Хозяйство и право, 2018. №2(493). С. 16.
- Ломакин Д.В. Принцип самостоятельной ответственности юридического лица: правило и исключения // Вестник гражданского права, 2020. №1. С. 93-110.
- Определение ВС РФ от 15.06.2016 №308-ЭС16-1475 по делу №А53-885/2014. (дата обращения: 01.08.2026).
- Определение ВС РФ от 26.05.2017 №306-ЭС16-20056(6). (дата обращения: 01.08.2026).
- Определения ВС РФ от 24.12.2018 №305-ЭС18-15086(3). (дата обращения: 01.08.2026).
- Постановление Арбитражного суда Восточно-Сибирского округа от 10.06.2019 №Ф02-202/2019 по делу №А33-1677/2013. (дата обращения: 29.07.2026).
- Постановление Арбитражного суда Московского округа от 15.09.2021 №Ф05-12828/2019 по делу № А40-125576/2017. (дата обращения: 29.07.2026).
- Постановление Арбитражного суда Северо-Западного округа от 24.10.2022 № Ф07-13612/2022 по делу № А21-13838/2019. (дата обращения: 29.07.2026).
- Постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 20.12.2022 № 09АП-63819/2022, 09АП-63816/2022, 09АП-63817/2022, 09АП-63818/2022 по делу № А40-192277/2017. (дата обращения: 29.07.2026).
- Постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 24.06.2015 № 09АП-24715/2015, 09АП-22993/2015, 09АП-22353/2015 по делу № А40-119763/10. (дата обращения: 29.07.2026).
- Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.2017 №53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве». (дата обращения: 01.08.2026).
- Суханов Е.А. О доверительном управлении имуществом как обязательственно-правовом способе осуществления права собственности // Вестник экономического правосудия Российской Федерации, 2017. №11. С. 44-56.
- Федеральный закон от 26.10.2002 №127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)». (дата обращения: 19.02.2026).
- Цуканов Н.Н. Фактическая ложность как ключевой критерий правовой фикции // Вестник Сибирского юридического института МВД России, 2020. №4. С. 137-142 .
- Шиткина И.С. Ответственность фактически контролирующих лиц в корпоративном праве // Закон, 2018. №7. С. 114-133.
- Яковлева М.А. Суды срывают маски: механизмы доказывания контролирующего статуса лица, формально-юридически не связанного с должником // Закон.ру, 2023. (дата обращения: 01.08.2026).
- Alan Dignam, John Lowry, Chris Riley. Company law.University of London, 2016. 228 p.
- Buzzle Operations Pty Ltd (in liq) v Apple Computer Australia Pty Ltd [2011] NSWCA 109.
- COMPANIES Act 2006.
- Len Sealy, Sarah Worthington. Sealy & Worthington‘s Cases and Materials in Company Law. 10th edn. Oxford University Press, 2013. 891 р.
- Re Hydrodam (Corby) Ltd [1994] 2 BCLC 180.
- Re Lo-Line Electric Motors Ltd [1988] Ch 477.
- Smithton Ltd v Naggar [2014] EWCA Civ 939.
Control as a legal fiction: problems of identifying the actual controller
Kulkova E.E.,
undergraduate of 1 course of the Moscow City University, Moscow
Annotation. In the presented article, the author examines the phenomenon of actual control over a corporation through the lens of the theory of legal fictions. The thesis is substantiated: the concept of control in corporate law takes on the features of a legal fiction in situations where the legally formalized structure of ownership and management does not reflect the actual distribution of power. Based on an analysis of judicial practice and doctrinal sources, the problems of identifying persons exercising actual control are identified; a classification of control criteria and a test for establishing control are proposed.
Keywords: actual control, legal fiction, shadow director, subsidiary liability, beneficiary.
References:
- Burakova K.V. Synergy and Dissonance between the Institution of a Controlling Person in Bankruptcy Legislation and the Institution of a De facto Controlling Person in Corporate Law // Entrepreneurial Law. Supplement «Law and Business», 2020. №2.: 19-26.
- Civil Code of the Russian Federation (Part One) of November 30, 1994 №51-FZ (as amended on July 29, 2017) // Collected Legislation of the Russian Federation, 1994. №32, Art. 3301.
- Kamenkov M.V. Problems in Judicial Practice of Identifying the Actual Affiliation of Persons // Law, 2021. №11. (date of the address: 01.08. 2026).
- Lebedeva E.G. Actual Control: From Bankruptcy to Corporate Law // Company Lawyer, 2020. (date of the address: 01.08.2026).
- Likhachev A.S., Sogbatyan A.G. Liability of a Shadow Director for Damages Caused to a Corporation // Law, 2017. №3.: 137-142.
- Lomakin D.V. Control as a Form of Dependence of Legal Entities // Business and Law, 2018. №2(493).: 16.
- Lomakin D.V. The Principle of Independent Liability of a Legal Entity: Rules and Exceptions // Civil Law Bulletin, 2020. №1.: 93-110.
- Ruling of the Supreme Court of the Russian Federation of June 15, 2016 №308-ES16-1475 in case №A53-885/2014. (date of the address: 01.08. 2026).
- Ruling of the Supreme Court of the Russian Federation of May 26, 2017 №306-ES16-20056(6). (date of the address: 01.08.2026).
- Rulings of the Supreme Court of the Russian Federation of 24.12.2018 №305-ES18-15086(3). (date of the address: 01.08.2026).
- Resolution of the Arbitration Court of the East Siberian District dated 10.06.2019 №F02-202/2019 in case №A33-1677/2013. (date of the address: 29.07.2026).
- Resolution of the Arbitration Court of the Moscow District dated 15.09.2021 №F05-12828/2019 in case №A40-125576/2017. (date of the address: 29.07.2026).
- Resolution of the Arbitration Court of the North-Western District dated 24.10.2022 №F07-13612/2022 in case №A21-13838/2019. (date of the address: 29.07.2026).
- Resolution of the Ninth Arbitration Court of Appeal dated 20.12.2022 №09AP-63819/2022, 09AP-63816/2022, 09AP-63817/2022, 09AP-63818/2022 in case №A40-192277/2017. (date of the address: 29.07. 2026).
- Resolution of the Ninth Arbitration Court of Appeal dated June 24, 2015 №09AP-24715/2015, 09AP-22993/2015, 09AP-22353/2015 in case №A40-119763/10. (date of the address: 29.07.2026).
- Resolution of the Plenum of the Supreme Court of the Russian Federation of 21.12.2017 №53 «On Certain Issues Related to Bringing Persons Controlling a Debtor to Liability in Bankruptcy». (date of the address: 01.08.2026).
- Sukhanov E.A. On trust management of property as a legally binding method of exercising ownership rights // Bulletin of Economic Justice of the Russian Federation, 2017. №11.: 44-56.
- Federal Law of 26.10.2002 №127-FZ «On Insolvency (Bankruptcy)». (date of the address: 19.02.2026).
- Tsukanov N.N. Factual falsity as a key criterion of legal fiction // Bulletin of the Siberian Law Institute of the Ministry of Internal Affairs of Russia, 2020. №4.: 137-142.
- Shitkina I.S. Liability of persons with actual control in corporate law // Zakon, 2018. №7.: 114-133.
- Yakovleva M.A. Courts rip off masks: mechanisms for proving the controlling status of a person not formally legally connected with the debtor // Zakon.ru, 2023. (date of the address: 01.08.2026).
- Alan Dignam, John Lowry, Chris Riley. Company law.University of London, 2016. 228 p.
- Buzzle Operations Pty Ltd (in liq) v Apple Computer Australia Pty Ltd [2011] NSWCA 109.
- COMPANIES Act 2006.
- Len Sealy, Sarah Worthington. Sealy & Worthington's Cases and Materials in Company Law. 10th edn. Oxford University Press, 2013. 891 p.
- Re Hydrodam (Corby) Ltd [1994] 2 BCLC 180.
- Re Lo-Line Electric Motors Ltd [1988] Ch 477.
- Smithton Ltd v Naggar [2014] EWCA Civ 939.